суббота, 4 марта 2017 г.

"Как я ловил человечков", автор Б.С. Житков

Как я ловил человечков
Когда я был маленький, меня отвезли жить к бабушке. У бабушки над столом была полка. А на полке пароходик. Я такого никогда не видал. Он был совсем настоящий, только маленький. У него была труба: желтая и на ней два черных пояса. И две мачты. А от мачт шли к бортам веревочные лесенки. На корме стояла будочка, как домик. Полированная, с окошечками и дверкой. А уж совсем на корме - медное рулевое колесо. Снизу под кормой - руль. И блестел перед рулем винт, как медная розочка. На носу два якоря. Ах, какие замечательные! Если б хоть один у меня такой был!

Я сразу запросил у бабушки, чтоб поиграть пароходиком. Бабушка мне все позволяла. А тут вдруг нахмурилась:

- Вот это уж не проси. Не то играть - трогать не смей. Никогда! Это для меня дорогая память.

Я видел, что, если и заплакать, - не поможет.
А пароходик важно стоял на полке на лакированных подставках. Я глаз от него не мог оторвать.

А бабушка:
- Дай честное слово, что не прикоснешься. А то лучше спрячу-ка от греха.

И пошла к полке.
Я чуть не заплакал и крикнул всем голосом:

- Честное-расчестное, бабушка. - И схватил бабушку за юбку.
Бабушка не убрала пароходика.

Я все смотрел на пароходик. Влезал на стул, чтоб лучше видеть. И все больше и больше он мне казался настоящим. И непременно должна дверца в будочке отворяться. И наверно, в нем живут человечки. Маленькие, как раз по росту пароходика. Выходило, что они должны быть чуть ниже спички. Я стал ждать, не поглядит ли кто из них в окошечко. Наверно, подглядывают. А когда дома никого нет, выходят на палубу. Лазят, наверно, по лестничкам на мачты. А чуть шум - как мыши: юрк в каюту. Вниз - и притаятся. Я долго глядел, когда был в комнате один. Никто не выглянул. Я спрятался за дверь и глядел в щелку. А они хитрые, человечки проклятые, знают, что я подглядываю. Ага! Они ночью работают, когда никто их спугнуть не может. Хитрые. Я стал быстро-быстро глотать чай. И запросился спать.

Бабушка говорит:
- Что это? То тебя силком в кровать не загонишь, а тут этакую рань и спать просишься.

И вот, когда улеглись, бабушка погасила свет. И не видно пароходика. Я ворочался нарочно, так что кровать скрипела. Бабушка:

- Чего ты все ворочаешься?
- А я без света спать боюсь. Дома всегда ночник зажигают. - Это я наврал: дома ночью темно наглухо.

Бабушка ругалась, однако встала. Долго ковырялась и устроила ночник. Он плохо горел. Но все же было видно, как блестел пароходик на полке. Я закрылся одеялом с головой, сделал себе домик и маленькую дырочку. И из дырочки глядел не шевелясь. Скоро я так присмотрелся, что на пароходике мне все стало отлично видно. Я долго глядел. В комнате было совсем тихо. Только часы тикали. Вдруг что-то тихонько зашуршало. Я насторожился - шорох этот на пароходике. И вот будто дверка приоткрылась. У меня дыхание сперло. Я чуть двинулся вперед. Проклятая кровать скрипнула. Я спугнул человечка! Теперь уж нечего было ждать, и я заснул. Я с горя заснул.

На другой день я вот что придумал. Человечки, наверно же, едят что-нибудь. Если дать им конфету, так это для них целый воз. Надо отломить от леденца кусок и положить на пароходик, около будочки. Около самых дверей. Но такой кусок, чтоб сразу в ихние дверцы не пролез. Вот они ночью двери откроют, выглянут в щелочку. Ух ты! Конфетища! Для них это - как ящик целый. Сейчас выскочат, скорей конфетину к себе тащить. Они ее в двери, а она не лезет! Сейчас сбегают, принесут топорики - маленькие-маленькие, но совсем всамделишные - и начнут этими топориками тюкать: тюк-тюк! тюк-тюк! И скорей пропирать конфетину в дверь. Они хитрые, им лишь бы все вертко. Чтоб не поймали. Вот они завозятся с конфетиной. Тут, если я и скрипну, все равно им не поспеть: конфетина в дверях застрянет - ни туда, ни сюда. Пусть убегут, а все равно видно будет, как они конфетину тащили. А может быть, кто-нибудь с перепугу топорик упустит. Где уж им будет подбирать! И я найду на пароходике на палубе малюсенький настоящий топорик, остренький-преостренький. И вот я тайком от бабушки отрубил от леденца кусок, как раз какой хотел. Выждал минуту, пока бабушка в кухне возилась, раз-два - на стол ногами, и положил леденец у самой дверки на пароходике. Ихних полшага от двери до леденца. Слез со стола, рукавом затер, что ногами наследил. Бабушка ничего не заметила.

Днем я тайком взглядывал на пароходик. Повела бабушка меня гулять. Я боялся, что за это время человечки утянут леденец и я их не поймаю. Я дорогой нюнил нарочно, что мне холодно, и вернулись мы скоро. Я глянул первым делом на пароходик! Леденец как был - на месте. Ну да! Дураки они днем браться за такое дело!

Ночью, когда бабушка заснула, я устроился в домике из одеяла и стал глядеть. На этот раз ночник горел замечательно, и леденец блестел, как льдинка на солнце, острым огоньком. Я глядел, глядел на этот огонек и заснул, как назло! Человечки меня перехитрили. Я утром глянул - леденца не было, а встал я раньше всех, в одной рубашке бегал глядеть. Потом со стула глядел - топорика, конечно, не было. Да чего же им было бросать: работали не спеша, без помехи, и даже крошечки ни одной нигде не валялось - все подобрали.

Другой раз я положил хлеб. Я ночью даже слышал какую-то возню. Проклятый ночник еле коптел, я ничего не мог рассмотреть. Но наутро хлеба не было. Чуть только крошек осталось. Ну, понятно, им хлеба-то не особенно жалко, не конфеты: там каждая крошка для них леденец.

Я решил, что у них в пароходике с обеих сторон идут лавки. Во всю длину. И они днем там сидят рядком и тихонько шепчутся. Про свои дела. А ночью, когда все-все заснут, тут у них работа.

Я все время думал о человечках. Я хотел взять тряпочку, вроде маленького коврика, и положить около дверей. Намочить тряпочку чернилами. Они выбегут, не заметят сразу, ножки запачкают и наследят по всему пароходику. Я хоть увижу, какие у них ножки. Может быть, некоторые босиком, чтобы тише ступать. Да нет, они страшно хитрые и только смеяться будут над всеми моими штуками.

Я не мог больше терпеть.
И вот - я решил непременно взять пароходик и посмотреть и поймать человечков. Хоть одного. Надо только устроить так, чтобы остаться одному дома. Бабушка всюду меня с собой таскала, во все гости. Все к каким-то старухам. Сиди - и ничего нельзя трогать. Можно только кошку гладить. И шушукает бабушка с ними полдня.

Вот я вижу - бабушка собирается: стала собирать печенье в коробочку для этих старух - чай там пить. Я побежал в сени, достал мои варежки вязаные и натер себе и лоб и щеки - всю морду, одним словом. Не жалея. И тихонько прилег на кровать.

Бабушка вдруг хватилась:
- Боря, Борюшка, где ж ты? - Я молчу и глаза закрыл. Бабушка ко мне:

- Что это ты лег?

- Голова болит.
Она тронула лоб.

- Погляди-ка на меня! Сиди дома. Назад пойду - малины возьму в аптеке. Скоро вернусь. Долго сидеть не буду. А ты раздевайся-ка и ложись. Ложись, ложись без разговору.

Стала помогать мне, уложила, увернула одеялом и все приговаривала: "Я сейчас вернусь, живым духом".

Бабушка заперла меня на ключ. Я выждал пять минут: а вдруг вернется? Вдруг забыла там что-нибудь?

А потом я вскочил с постели как был, в рубахе. Я вскочил на стол, взял с полки пароходик. Сразу руками понял, что он железный, совсем настоящий. Я прижал его к уху и стал слушать: не шевелятся ли? Но они, конечно, примолкли. Поняли, что я схватил ихний пароход. Ага! Сидите там на лавочке и примолкли, как мыши.

Я слез со стола и стал трясти пароходик. Они стряхнутся, не усидят на лавках, и я услышу, как они там болтаются. Но внутри было тихо.

Я понял: они сидят на лавках, ноги поджали и руками что есть сил уцепились в сиденья. Сидят как приклеенные.

Ага! Так погодите же. Я подковырну и приподниму палубу. И вас всех там накрою. Я стал доставать из буфета столовый нож, но глаз не спускал с пароходика, чтоб не выскочили человечки. Я стал подковыривать палубу. Ух, как плотно все заделано. Наконец удалось немножко подсунуть нож. Но мачты поднимались вместе с палубой. А мачтам не давали подниматься эти веревочные лесенки, что шли от мачт к бортам. Их надо было отрезать - иначе никак. Я на миг остановился. Всего только на миг. Но сейчас же торопливой рукой стал резать эти лесенки. Пилил их тупым ножом. Готово, все они повисли, мачты свободны. Я стал ножом приподнимать палубу. Я боялся сразу дать большую щель. Они бросятся все сразу и разбегутся. Я оставил щелку, чтобы пролезть одному. Он полезет, а я его - хлоп! - и захлопну, как жука в ладони. Я ждал и держал руку наготове - схватить.

Не лезет ни один! Я тогда решил сразу отвернуть палубу и туда в середку рукой - прихлопнуть. Хоть один да попадется. Только надо сразу: они уж там небось приготовились - откроешь, а человечки прыск все в стороны. Я быстро откинул палубу и прихлопнул внутрь рукой. Ничего. Совсем, совсем ничего! Даже скамеек этих не было. Голые борта. Как в кастрюльке. Я поднял руку. И под рукой, конечно, ничего. У меня руки дрожали, когда я прилаживал назад палубу. Все криво становилась. И лесенки никак не приделать. Они болтались как попало. Я кой-как приткнул палубу на место и поставил пароходик на полку. Теперь все пропало!

Я скорей бросился в кровать, завернулся с головой. Слышу ключ в дверях.

- Бабушка! - под одеялом шептал я. - Бабушка, миленькая, родненькая, чего я наделал-то!

А бабушка стояла уж надо мной и по голове гладила:
- Да чего ты ревешь, да плачешь-то чего? Родной ты мой, Борюшка! Видишь, как я скоро?

Она еще не видала пароходика.


Восстание Спартака 73-71 гг. до н.э.

Восстание Спартака

Восста́ние Спарта́ка (лат. Bellum Spartacium или лат. Tertium Bellum Servile, «Третья война с рабами») — величайшее в древности  и третье по счёту (после первого и второго Сицилийских восстаний) восстание рабов. Последнее восстание рабов в Римской республике датируется обычно 74 (или 73)—71 гг. до н. э. Восстание Спартака было единственным восстанием рабов, представлявшим прямую угрозу центральной Италии. Окончательно подавлено в основном благодаря военным усилиям полководца Марка Лициния Красса. В последующие годы оно продолжало оказывать косвенное воздействие на политику Рима.

Между 73 и 71 годами до н. э. группа беглых рабов — первоначально небольшая, примерно из 78 беглых гладиаторов — переросла в сообщество из более чем 120 000 мужчин, женщин и детей, относительно безнаказанно перемещавшихся по Италии под руководством нескольких лидеров, в том числе знаменитого гладиатора Спартака. Боеспособные взрослые мужчины из этой группы составляли удивительно эффективный вооружённый отряд, который неоднократно показывал, что может противостоять римской военной мощи, как в виде местных патрулей и милиции, так и в виде подготовленных римских легионов под консульским командованием. Плутарх описывал действия рабов как попытку сбежать от своих хозяев и уйти через Галлию, в то время как Аппиан и Флор изображали восстание как гражданскую войну, в которой рабы вели кампанию по захвату самого Рима.

Растущая тревога римского сената по поводу продолжения военных успехов армии Спартака, а также грабежи в римских городах и сельской местности в конечном итоге привели к тому, что республика пустила в ход армию из восьми легионов под жёстким, но эффективным руководством Марка Лициния Красса. Война закончилась в 71 году до н. э., когда армия Спартака, отступая после долгих и кровопролитных боёв перед легионами Красса,Помпея и Лукулла, была полностью уничтожена, оказав при этом ожесточённое сопротивление.

Третье восстание рабов имеет важное значение для последующей истории Древнего Рима, в основном в его влиянии на карьеру Помпея и Красса. Два военачальника использовали успехи в подавлении восстания в своей дальнейшей политической карьере, употребляя общественное признание и угрозу своих легионов с целью повлиять на консульские выборы 70 года до н. э. в свою пользу. Их действия в значительной мере способствовали подрыву римских политических институтов и в конечном итоге превращению Римской республики в Римскую империю.
Историография

Восстание Спартака сначала было воспринято с предубеждением и презрением и считалось обыкновенным проявлением недовольства рабов и гладиаторов. Античные авторы воспринимали восстание прежде всего как нарушение общественного порядка. Все источники о восстании исходят от одной стороны — свободных граждан Рима. Нет ни одного документа, написанного рабом или бывшим рабом, поэтому их точка зрения неизвестна.

Важнейшие источники по восстанию Спартака — Саллюстий, Плутарх и Аппиан. Гай Саллюстий Крисп написал в 40-х годах I в. до н. э. историю Рима с 78 года до н. э. (мятеж Лепида) до 67 года до н. э. (образованиепервого триумвирата). В этом труде описывалось восстание Спартака, но, к сожалению, он сохранился только во фрагментах. Если бы он дошёл до нас полностью, он бы стал одним из самых ценных источников по этой теме.

Известный древнегреческий биограф Плутарх в жизнеописании Красса написал о восстании Спартака. Это жизнеописание входит в его сборник «Сравнительные жизнеописания», в котором он описывает и сравнивает биографии знаменитых греческих и римских деятелей. Этот сборник является очень полезным источником для римской и греческой истории, так как там собрано много деталей и различных традиций. Однако Плутарх не очень критически относился к описываемому. Его главными целями были изучение природы человека и личностной психологии и морализирующее воздействие на читателя. Плутарха поразило благородство характера Спартака, в то же время он гораздо ниже оценивал Красса, считая, что римский полководец силой характера заметно уступал Спартаку. В жизнеописании Красса Плутарх посвятил Спартаку значительно больше внимания, возможно, для того, чтобы показать, каким незначительным был Красс.

Аппиан был греком из Александрии, который написал во II веке н. э. труд «Римская история» в 24 томах. Тома XIII—XVII называются «Гражданские войны». В этих томах описываются события в Риме с 133 по 35 год до н. э. Это единственный исторический памятник, где даётся последовательное описание событий II—I вв. до н. э. Эти книги сохранились полностью и проливают свет на некоторые драматические детали восстания.

Античные и византийские историки относились к восстанию в целом негативно. Рабство в то время считалось нормой, а восстание рабов — нарушением общественного порядка. Положение начало изменяться лишь во второй половине XVIII века. В 1769 году Вольтер одним из первых сослался на это восстание в контексте обоснования права людей на вооружённое сопротивление угнетателям. Он назвал восстание Спартака «справедливой войной, действительно единственной справедливой войной в истории». Во время Великой французской революции Спартак приобрёл образ неукротимого героического борца за свободу. Тогда же появляются первые научные исследования о Спартаке.

Карл Маркс поставил Спартака на центральное место в римской истории. В письме Ф. Энгельсу он сказал, что Спартак — «истинный представитель античного пролетариата» и «самый великолепный парень во всей античной истории». У марксистов Спартак стал сознательным революционным лидером с определённой социальной программой.

В СССР восстание Спартака рассматривалось как первая в истории революция; был создан образ Спартака-революционера, боровшегося против эксплуатации угнетённого класса. Идея именования восстания Спартака первой революцией трудящихся появляется в трудах советского историка А. В. Мишулина, автора двух работ о Спартаке: «Спартаковское восстание» (1936) и «Спартак» (1947). Он писал: «…рабы становились пролетариями, и создавались предпосылки для более высокой стадии классовой борьбы, ставящей своей задачей уничтожение всякой частной собственности, ликвидацию капиталистического строя. Революция рабов была необходимым звеном в борьбе за окончательную ликвидацию эксплуатации человека человеком». Ранние советские историки писали о так называемой «революции рабов». По мнению историка С. И. Ковалёва, революция рабов происходила в два этапа (первый — с 136 по 36 год до н. э., второй — с конца II века по V век) и стала одной из причин падения Западной Римской империи. Однако позже он отошёл от своей концепции, а в 1960-е гг. была выработана более объективная оценка восстания Спартака.
Гора Везувий. Восстание Спартака

Бронированное место. Рассказ. Авторы Илья Ильф и Евгений Петров.

Бронированное место. Рассказ. Авторы Илья Ильф и Евгений Петров
     Рассказ будет о горьком факте из жизни Посиделкина.
     Беда произошла не оттого, что Посиделкин был глуп. Нет, скорее  он  был
умен.
     В общем, произошло то, что уже бывало в  истории  народов  и  отдельных
личностей, - горе от ума. Дело касается поездки по железной дороге.
     Конечная цель усилий Посиделкина сводилась  вот  к  чему:  13  сентября
покинуть Москву, чтобы через два дня прибыть в Ейск на целительные купанья в
Азовском море. Все устроилось хорошо: путевка, отпуск, семейные дела. Но вот
- железная дорога. До отъезда оставалось только два месяца, а билета еще  не
было.
     "Пора принимать экстренные меры, - решил  Посиделкин.  -  На  городскую
станцию я не пойду. И на вокзал я не пойду. Ходить туда нечего,  там  билета
не достанешь. Там, говорят, в кассах торгуют  уже  не  билетами,  а  желчным
порошком и игральными картами. Нет, нет, билет надо доставать иначе".
     Это самое "иначе" отняло указанные уже два месяца.
     - Если вы меня любите, - говорил Посиделкин каждому своему знакомому, -
достаньте мне билет в Ейск. Жесткое место. Для лежания.
     - А для стояния не хотите? - легкомысленно отвечали знакомые.
     - Бросьте эти шутки, - огорчался Посиделкин, - человеку  надо  ехать  в
Ейск поправляться,  а  вы...  Так  не  забудьте.  На  тринадцатое  сентября.
Наверное же у вас есть знакомые, которые все могут. Да  нет!  Вы  не  просто
обещайте - запишите в книжечку. Если вы меня любите!
     Но все эти действия не успокаивали, - так  сказать,  не  давали  полной
гарантии. Посиделкин опасался конкурентов. Во всех  прохожих  он  подозревал
будущих пассажиров.  И  действительно,  почти  все  прохожие  как-то  нервно
посматривали по сторонам, словно только на минуту отлучились из  очереди  за
железнодорожными билетами.
     "Худо, худо, - думал Посиделкин, - надо действовать решительнее.  Нужна
система".
     Целый вечер Посиделкин занимался составлением схемы. Если бы его сейчас
поймали,  то,  несомненно,  решили  бы,  что  Посиделкин  -  глава   большой
подпольной организации, занятой подготовкой не  то  взрыва  железнодорожного
моста, не то крупных хищений в кооперативах открытого типа.
     На бумажке были  изображены  кружочки,  квадратики,  пунктирные  линии,
литеры, цифры и фамилии. По схеме можно было проследить жизнь и деятельность
по крайней мере сотни людей: кто они такие, где живут, где  работают,  какой
имеют характер, какие слабости, с кем  дружат,  кого  недолюбливают.  Против
фамилий партийных стояли  крестики.  Беспартийные  были  снабжены  нуликами.
Кроме того, значились в документе довольно-таки странные характеристики:
     "Брунелевский. Безусловно может".
     "Никифоров. Может, но вряд ли захочет".
     "Мальцев-Пальцев. Захочет, но вряд ли сможет".
     "Бумагин. Не хочет и не может".
     "Кошковладельцев. Может, но сволочь".
     И все это сводилось к одному - достать жесткое место для лежания.
     "Где-нибудь да клюнет, - мечтал Посиделкин, - главное, не давать им  ни
минуты отдыха. Ведь это все ренегаты, предатели. Обещают, а потом ничего  не
сделают".
     Чем ближе подходил день отъезда, тем отчаяннее становилась деятельность
Посиделкина. Она уже начинала угрожать спокойствию города. Люди прятались от
него. Но он преследовал их неутомимо. Он  гнался  за  ними  на  быстроходных
лифтах.  Он  перегрузил  ручную  и  автоматические   станции   бесчисленными
вызовами.
     - Можно товарища Мальцева? Да, Пальцева, Да, да, Мальцева-Пальцева. Кто
спрашивает? Скажите - Леля. Товарищ Мальцев? Здравствуйте, товарищ  Пальцев.
Нет, это не Леля. Это я, Посиделкин. Товарищ Мальцев, вы же мне обещали.  Ну
да, в Ейск, для лежанья. Почему некогда? Тогда я за вами заеду на такси.  Не
нужно? А вы действительно меня не обманете? Ну, простите великодушно.
     Завидев нужного ему человека, Посиделкин, презирая опасность,  бросался
в самую гущу уличного движения. Скрежетали автомобильные тормоза, и бледнели
шоферы.
     - Значит, не забудете, - втолковывал Посиделкин, стоя посреди мостовой,
- в Ейск, для лежания. Одно жесткое.
     Когда его отводили в район милиции  за  нарушение  уличных  правил,  он
ухитрялся по дороге взять с милиционера клятву, что тот достанет ему билет.
     - Вы - милиция, вы все можете, - говорил он жалобно.
     И фамилия милиционера с  соответствующим  кружочком  и  характеристикой
("Может, но неустойчив") появлялась в страшной схеме.
     За неделю  до  отъезда  к  Посиделкину  явился  совершенно  неизвестный
гражданин и вручил ему билет в Ейск. Счастью  не  было  предела.  Посиделкин
обнял гражданина, поцеловал его в губы, но так и не вспомнил лица  (стольких
людей он просил о билете, что упомнить их всех было решительно невозможно).
     В тот же день прибыл  курьер  на  мотоцикле  от  Мальцева-Пальцева.  Он
привез билет в Ейск. Посиделкин благодарил, но  деньги  выдал  со  смущенной
душой.
     "Придется один билет продать на вокзале", - решил он.
     Ax, напрасно, напрасно Посиделкин не верил в человечество!
     Схема действовала безотказно, как  хорошо  смазанный  маузер,  выпуская
обойму за обоймой.
     За день до  отъезда  Посиделкин  оказался  держателем  тридцати  восьми
билетов (жестких, для лежанья), В уплату за билеты ушли все отпускные деньги
и шестьдесят семь копеек бонами на Торгсин.
     Какая подлость! Никто не оказался предателем или ренегатом!
     А билеты все прибывали.  Посиделкин  уже  прятался,  но  его  находили.
Количество билетов возросло до сорока четырех.
     За час до отхода поезда Посиделкин стоял на гранитной паперти вокзала и
несмелым голосом нищего без квалификации упрашивал прохожих:
     - Купите билетик в Ейск! Целебное место - Ейск! Не пожалеете!
     Но покупателей не было. Все отлично знали, что  билета  на  вокзале  не
купишь и что надо действовать через  знакомых.  Зато  приехали  на  казенной
машине Брунелевский, Бумагия и Кошковладельцев. Они привезли билеты.
     Ехать Посиделкину было скучно.
     В вагоне он был один.
     И, главное, беда произошла не оттого, что  Посиделкин  был  глуп.  Нет,
скорее он был умен. Просто у  него  были  слишком  влиятельные  знакомые.  А
чудное правило - покупать билеты в кассе - почему-то было забыто.

1932

     Бронированное место - Впервые опубликован в журнале "Крокодил", 1932, э
24. Подпись: Ф.Толстоевский.


Новое платье короля. Автор: Андерсен Ханс Кристиан

Сказка "Новое платье короля". Автор: Андерсен Ханс Кристиан 
Много лет назад жил-был король, который страсть как любил наряды и обновки и все свои деньги на них тратил. И к солдатам своим выходил, и в театр выезжал либо в лес на прогулку не иначе как затем, чтобы только в новом наряде щегольнуть. На каждый час дня был у него особый камзол, и как про королей говорят: "Король в совете", так про него всегда говорили: "Король в гардеробной".

Город, в котором жил король, был большой и бойкий, что ни день приезжали чужестранные гости, и как-то раз заехали двое обманщиков. Они сказались ткачами и заявили, что могут выткать замечательную ткань, лучше которой и помыслить нельзя. И расцветкой-то она необыкновенно хороша, и узором, да и к тому же платье, сшитое из этой ткани, обладает чудесным свойством становиться невидимым для всякого человека, который не на своем месте сидит или непроходимо глуп.

"Вот было бы замечательное платье! — подумал король. — Надел такое платье — и сразу видать, кто в твоем королевстве не на своем месте сидит. А еще я смогу отличать умных от глупых! Да, пусть мне поскорее соткут такую ткань!"

И он дал обманщикам много денег, чтобы они немедля приступили к работе.

Обманщики поставили два ткацких станка и ну показывать, будто работают, а у самих на станках ровнехонько ничего нет. Не церемонясь потребовали они тончайшего шелку и чистейшего золота, прикарманили все и продолжали работать на пустых станках до поздней ночи.

"Хорошо бы посмотреть, как подвигается дело!" — подумал король, но таково-то смутно стало у него на душе, когда он вспомнил, что глупец или тот, кто не годится для своего места, не увидит ткани. И хотя верил он, что за себя-то ему нечего бояться, все же рассудил, что лучше послать на разведки кого-нибудь еще.

Ведь весь город уже знал, каким чудесным свойством обладает ткань, и каждому не терпелось убедиться, какой никудышный или глупый его сосед.

"Пошлю к ткачам своего честного старого министра! — решил король. — Уж кому-кому, как не ему рассмотреть ткань, ведь он умен и как никто лучше подходит к своему месту!"

И вот пошел бравый старый министр в зал, где два обманщика на пустых станках работали.

"Господи помилуй! — подумал старый министр, да так и глаза растаращил. — Ведь я ничего-таки не вижу!"

Но вслух он этого не сказал.

А обманщики приглашают его подойти поближе, спрашивают, веселы ли краски, хороши ли узоры, и при этом все указывают на пустые станки, а бедняга министр как ни таращил глаза, все равно ничего не увидел, потому что и видеть-то было нечего.

"Господи боже! — думал он. — Неужто я глупец? Вот уж никогда не думал! Только чтоб никто не узнал! Неужто я не гожусь для своего места? Нет, никак нельзя признаваться, что я не вижу ткани!"

— Что ж вы ничего не скажете? — спросил один из ткачей.

— О, это очень мило! Совершенно очаровательно! — сказал старый министр, глядя сквозь очки. — Какой узор, какие краски! Да, да, я доложу королю, что мне чрезвычайно нравится!

— Ну что ж, мы рады! — сказали обманщики и ну называть краски, объяснять редкостные узоры. Старый министр слушал и запоминал, чтобы в точности все доложить королю.

Так он и сделал.

А обманщики потребовали еще денег, шелку и золота: дескать, все это нужно им для тканья. Но все это они опять прикарманили, на ткань не пошло ни нитки, а сами по-прежнему продолжали ткать на пустых станках.

Скоро послал король другого честного чиновника посмотреть, как идет дело, скоро ли будет готова ткань. И с этим сталось то же, что и с министром, он все смотрел, смотрел, но так ничего и не высмотрел, потому что, кроме пустых станков, ничего и не было.

— Ну как? Правда, хороша ткань? — спрашивают обманщики и ну объяснять-показывать великолепный узор, которого и в помине не было.

"Я не глуп! — подумал чиновник. — Так, стало быть, не подхожу к доброму месту, на котором сижу? Странно! Во всяком случае, нельзя и виду подавать!"

И он стал расхваливать ткань, которой не видел, и выразил свое восхищение прекрасной расцветкой и замечательным узором.

— О да, это совершенно очаровательно! — доложил он королю.

И вот уж весь город заговорил о том, какую великолепную ткань соткали ткачи.

А тут и сам король надумал посмотреть на нее, пока она еще не снята со станка.

С целой толпой избранных придворных, среди них и оба честных старых чиновника, которые уже побывали там, вошел он к двум хитрым обманщикам. Они ткали изо всех сил, хотя на станках не было ни нитки.

— Великолепно! Не правда ли? — сказали оба бравых чиновника. — Соизволите видеть, ваше величество, какой узор, какие краски!

И они указали на пустой станок, так как думали, что другие-то уж непременно увидят ткань.

"Что такое? — подумал король. — Я ничего не вижу! Это ужасно. Неужто я глуп? Или не гожусь в короли? Хуже не придумаешь! "

— О, это очень красиво! — сказал король. — Даю свое высочайшее одобрение!

Ой довольно кивал и рассматривал пустые станки, не желая признаться, что ничего не видит. И вся его свита глядела, глядела и тоже видела не больше всех прочих, но говорила вслед за королем: "О, это очень красиво!" — и советовала ему сшить из новой великолепной ткани наряд к предстоящему торжественному шествию. "Это великолепно! Чудесно! Превосходно!"

— только и слышалось со всех сторон. Все были в совершенном восторге. Король пожаловал каждому из обманщиков рыцарский крест в петлицу и удостоил их звания придворных ткачей.

Всю ночь накануне торжества просидели обманщики за шитьем и сожгли больше шестнадцати свечей. Всем видно было, что они очень торопятся управиться в срок с новым нарядом короля. Они делали вид, будто снимают ткань со станков, они резали воздух большими ножницами, они шили иглой без нитки и наконец сказали:

— Ну вот, наряд и готов!

Король вошел к ним со своими самыми знатными придворными, и обманщики, высоко поднимая руку, как будто держали в ней что-то, говорили:

— Вот панталоны! Вот камзол! Вот мантия! — И так далее. — Все легкое, как паутинка! Впору подумать, будто на теле и нет ничего, но в этом-то и вся хитрость!

— Да, да! — говорили придворные, хотя они ровно ничего не видели, потому что и видеть-то было нечего.

— А теперь, ваше королевское величество, соблаговолите снять ваше платье! — сказали обманщики. — Мы оденем вас в новое, вот тут, перед большим зеркалом!

Король разделся, и обманщики сделали вид, будто надевают на него одну часть новой одежды за другой. Они обхватили его за талию и сделали вид, будто прикрепляют чтото — это был шлейф, и король закрутился-завертелся перед зеркалом.

— Ах, как идет! Ах, как дивно сидит! — в голос говорили придворные. — Какой узор, какие краски! Слов нет, роскошное платье!

— Балдахин ждет, ваше величество! — доложил оберцеремониймейстер. — Его понесут над вами в процессии.

— Я готов, — сказал король. — Хорошо ли сидит платье?

И он еще раз повернулся перед зеркалом, ведь надо было показать, что он внимательно рассматривает наряд.

Камергеры, которым полагалось нести шлейф, пошарили руками по полу и притворились, будто приподнимают шлейф, а затем пошли с вытянутыми руками — они не смели и виду подать, что нести-то нечего.

Так и пошел король во главе процессии под роскошным балдахином, и все люди на улице и в окнах говорили:
Этюд "Голый король"
— Ах, новый наряд короля бесподобен! А шлейф-то какой красивый! А камзол-то как чудно сидит!

Ни один человек не хотел признаться, что он ничего не видит, ведь это означало бы, что он либо глуп, либо не на своем месте сидит. Ни одно платье короля не вызывало еще такого восторга.

— Да ведь он голый! — сказал вдруг какой-то ребенок.

— Господи боже, послушайте-ка, что говорит невинный младенец! — сказал его отец.

И все стали шепотом передавать друг другу слова ребенка.

— Он голый! Вот ребенок говорит, что он голый!

— Он голый! — закричал наконец весь народ.

И королю стало не по себе: ему казалось, что люди правы, но он думал про себя: "Надо же выдержать процессию до конца".

И он выступал еще величавее, а камергеры шли за ним, неся шлейф, которого не было.